Спасибо, Литл...

в дополнение к этому
Резервация здесь
С тех дивных пор, как лакированные зондер-команды искусственно выведенных рифмачей прочесали карательными фалангами руины лирической самодеятельности, замшелые обитатели этих самых руин неожиданно обнаружили себя в состоянии спонтанного сепаратизма. Они вроде бы создали видимость ожесточенного контркультурного сопротивления, но в то же время так до конца и не осознали, чему именно они сопротивляются. Физиономия агрессора оказалась настолько смутной, настолько разнообразно смутной, что герои некоммерческого рок-н-ролла едва лишь угадывали ее контуры. Но они жаждали подвигов… каждому из них казалось, что именно его песня разнесет эту муть, испепелит навязчивую эстраду ослепительными вспышками греческого огня! В моду вошли колючие веники из оборванных струн и сценическое изображение гибели человечества. Такой персональный Армагеддон. Ласт файт, переходящий в мортал комбат.Но возможно ли вести войну с расплывчатыми контурами при помощи какого-либо конкретного оружия… Здесь всякий выстрел вязнет в киселе. Войну с туманными контурами можно вести лишь при помощи таких же точно контуров – смутных представлений о собственном предназначении. Однако туман имеет свойство сливаться.Обитатели лирических руин контркультуры возжелали отделить собственную «смутность» от сумерек ангажированного мейнстрима. Ведь никто, ни в каком кошмаре, не смог бы поверить или объяснить самому себе то, что нет никакой «контркультуры» и противостоящего ей «тиранического искусства». А есть лишь талантливые и не очень… И, черт возьми! – никому уже не понятно, отделиться ли хотят они, выделиться ли…Выстрел без мишени.Некоторые, настаивающие на радикальной конкретике, избрали в качестве мишени собственный висок, всаживая в него золотые стрелы внутривенных инъекций. Впрочем, выбор оружия лежит в области личных предпочтений, обусловленных фольклорными традициями. Это не принципиально.Обитателям давно уже облагороженных руин до сих пор кажется, что их самоубийства являются символическими. А сами они, после совершения вино-водочного харакири, становятся идолами подпольного пантеона. В агонистическом бреду мерещится им, что на скрижалях их религии начертано слово «Underground».Но нет никаких скрижалей. Есть лишь номер полки в городском морге и кривая надпись химическим карандашом на мертвой ляжке: «Иван Помидоров». Гробовщикам же, собственно говоря, как носителям конечной истины, абсолютно по хую и сам этот Иван, и его выдуманная фамилия. И если даже на соседней полке обнаружится мертвое тело, некогда принадлежащее некоторой субстанции под названием Борис Моисеев, - гробовщики продолжат глушить спирт с формалином, пощипывая остывшие сиськи юных покойниц-жертв ДТП. Трупам, как и брошенной в мусорные баки одежде, уже все равно, как их теперь используют. Трупы, как шпроты, равны. Таковы особенности войны мутных контуров против неясных очертаний.Но известно ли вам, что вслед за боевыми отрядами всегда идут кибитки коммерсантов, груженые бесчисленным товаром? Такова реальность. Таков закон бытия. Туман сливается, как мысли в голове Фиделя Кастро, и на Гаванской набережной появляются футболки с изображением Джона Леннона и Че Гевары одновременно. Леннон слева, Че справа. Туман сливается, и анархист Помидоров взрывает себя насыщенным раствором героина. Туман сливается, и Дмитрий Дибров перепевает Майка Науменко. Туман сливается, и предприимчивые фельдфебели превращают руины в супермодные дансинги, где чавкающие представители ласковых тиранов оттягиваются под ремиксы поверженных рок-групп.И чем яростнее рубятся лирические вояки, тем гуще и обильнее становятся стол и стул в разросшемся коммерческом тылу, такова неизбежность. И если ваша кислая рожа все еще не пропечатана во всю ширь одноразовых китайских футболок, то значит – хуевые вы вояки.А мы – всего лишь люди предчувствия.СантимЕсли он еще не бог, то лишь потому, что передающаяся по наследству прививка интеллигентности мешает ему провалиться-таки в бриллиантовую преисподнюю прижизненной канонизации. Если он еще не бог, то несомненно станет им. Как становится богом всякий, пишущий кровью поэт. Вопрос лишь в том - когда, где и кем будет произведен обряд перевоплощения. Все же он не из тех лукавых скромников, способных короновать себя собственноручно. И уж конечно не из тех, кто потешает чернь адюльтером политики и мистики, надеясь получить из скрюченных ручищ этой самой черни безусловно пижженные державу и скипетр.Короче говоря, он не задумывается о своем божественном предназначении. И именно этот нюанс выделяет и отделяет и даже отдаляет его от той бессмысленной войны чебурашек с барабашками, в которую втянуты многие и многие наши электрические горлопаны и механические струнобои.Плоть от плоти выросший из гитарных британских подвалов, Сантим волею проклятой судьбы вынужден действовать в неблагоприятных условиях московских зачумленных катакомб. Его персональный путь не имеет ни малейшего отношения к борьбе руинных сепаратистов, поскольку и сам он ни в чем не причастен ко всему тому, что в нашем бестолковом заповеднике принято подразумевать под непонятным термином «рокенрол» Сантим, прежде всего, - солирующий поэт, ради удобства высказывающийся под аскетический аккомпанемент пары электрических гитар. Ему этого вполне достаточно. Ведь здесь главное заключено не в виртуозности исполнения, а в атмосфере… Главное – самоощущение.Вот черт…Если Сантим еще не слился с абсолютом, то лишь потому, что недостатки его характера позволяют абсолюту хоть как-то позиционировать свое неочевидное отличие от жизни, так сказать, мирской и бренной. Получается, что даже в недостатках Сантим исполняет некое наивысшее поручение, которое сам же себе и предписал. Только не догадывается об этом. Догадливость, как и всякая прочая жизненноважная изворотливость ума, присуща исключительно сынам мира сего, то есть людям цельным и конкретным, как таблетка фенолфталеина. Догадливость не свойственна богам. Они не решают кроссворды. Они их даже не составляют. Им эти шарады на хуй не нужны.Вот черт…Неплохо он придумал: «Резервация здесь!» А где же, блядь, еще…Когда он был бессмертно юн, то обладал такой своеобразной, чуть подпрыгивающей, походкой. Такая же манера передвигаться была у Алекса Оголтелого, только более акцентированная. Казалось, что в этой походке выражено инстинктивное желание сократить соприкосновение с землей до минимума, иметь как можно меньше общего с этой непрочной, шаткой и во многом случайной структурой. Земля, со всем ее составляющим, была сама по себе, Сантим – сам по себе.Отодвинув от себя тяжелую прозрачную дверь с надписью «выход», он покинул утробу метрополитена и оказался в самом центре подземного перехода. С потолочных ламп сочился гнойно-желтый свет. Ядовитым дымком коптила зажженная окурком урна. Пучеглазая девушка с тявкающей собачонкой подмышкой визгливо кричала в трубку прикрученного к кафельной стене телефона: «А? Что?.. Ты меня посылаешь?.. Нет! Это я тебя посылаю!.. Понял! А?.. Что?..», усатая тетка в мохнатом берете цвета оранж толкнула его авоськой, нагруженной стиральным порошком «Лотос». Он покачнулся и сделал несколько шагов к газетному киоску. Продавщица уставилась на него пуговичными зенками, но, не распознав в нем потенциального потребителя отечественной прессы, отвернулась и вцепилась зубами в извлеченный из под прилавка пирожок. Тут же, в нескольких сантиметрах от него, страдающий одышкой милиционер грабил беспомощного азиата. Левой ручищей правоохранитель держал несчастного за шиворот, так что тот едва касался подошвами заплеванного пола, а правой обшаривал карманы, выгребая из них все, сколько-нибудь материально значимое. Сантим отодвинулся от этой фольклорной композиции, закурил и наконец увидел того, с кем должен был встретиться…Только так в самом деле, являться гением и посылать свою гениальность на хуй. Или «на ху-у-уй», - как говаривал первый вокалист приморской рок-банды «Коба» Витя Пьяный. Только так можно сохранить в себе то самое настоящее, то самое искреннее, что безвозвратно утрачивается, как только пациент вживается в фантазии о собственной исключительности. Еще хуже тем, у кого сохранились ошметки совести… Представьте себе одуревшего уфимского педагога Юрия Юлиановича Шевчука, регулярно приходящего взгрустнуть на могиле Башлачева. Нет. Пардон. Регулярно он не сможет. Но все же тогда, когда мурлыкающий Шевчук является к месту захоронения Александра Башлачева, то чувствует себя, если конечно он не проебал еще остатки некогда распахнутой души, - так вот, он каждым миллиметром своего эстрадного организма, каждой искоркой потухающего сознания, ощущает себя жидко растекшимся говном. Так точно чувствуют себя действительно боевые генералы, увязшие после отставки в помоечном эдемчике уездного чиновничества. Век воина, как и век рок-бунтаря, короток. После завершения победоносной компании, каждый новый день приходится отыскивать для себя персональные сражения. Сначала действительные. Потом выдуманные. И в конце концов совсем уж пошленькие, бутербродные… Так могучие идолы превращаются в одноглазых шутов. И уже в этом обличье шут изображает из себя то казенного бодряка, то деморализованного философа – в зависимости от текущего политического момента. И от сценических завываний его начинает смердеть… И сопливые рулады его становятся похожими на стоны изголодавшегося ведьмака… И он приступает к поучению… А что еще остается делать тому, кто обозвал себя гением. Он поучает развлечением и развлекает поучением. И уродливые поклонники уродливо сострадают его меланхоличному уродству… А Саня Башлачев корчится в могиле от столь продолжительных блевотных поминок. Рокенрол.Шевчук – предводитель кастрированных сепаратистов.Вот черт…Обитатели лирических руин блуждают в поисках случайных перестрелок и если не находят таковых, то стремятся хотя бы плюнуть друг в друга. От этого им становится легче, как чеховскому писарю после убийства таракана.Бессознательно пародируя каменных богов – хранителей острова Пасхи, обитатели контркультурных руин торжественно усаживают свои натруженные зады на обломки концертных мониторов и погружаются в себя. А куда же еще им, блядь, погружаться! Их физиономии, подобно расплющенным профилям идолов острова Пасхи, всегда обращены внутрь обжитой территории. Их не интересует мир, находящийся за спиной. О его существовании они вспоминают лишь тогда, когда возникает кризисная необходимость спиздить на стороне какую-нибудь легко запоминающуюся мелодию. Но чаще всего не требуется и этого, поскольку гораздо легче обобрать врага внутреннего. Фаланги рифмачей вычесывают мелодичных вшей из гривастых сепаратистов, а те, в свою очередь, совершают демонстративное глумление над филармоническими бестселлерами недалеких прошлых лет. Именно это они называют боестолкновением с эстрадными карателями.Иррациональный Сантим не желает участвовать в этом кошелечном шапито. Он никогда не вращался в скрипучей люльке Чертова колеса. Он даже не попытался рассмотреть его устройство. Не запускал шестеренки. Ему эти забавные аттракционы на хуй не нужны.Да, неплохо он придумал: «Резервация здесь».О чем говорят люди, понимающие друг друга без слов… Ни о чем они не говорят. Они молча бредут, растаптывая снежную мартовскую жижу, к ближайшему лабазу, где приобретают для начала пару пол-литровых батлов сногсшибательного паленого пойла с криво насаженными этикетками.Первый такой попутный алкогольный ларек находился в сотне шагов от метро «Тушинская», там, где заворачивает обратную петлю лиазовский пассажирский тарантас с гламурным номером 88.Погрузив себя в дребезжащее автобусное чрево, Сантим и его спутник уставились в окно. По ходу маршрута перед их расфиксированными взорами проплывали мутно очерченные контуры кварталов рабочей московской окраины. Влажный иней загробных кирпичных фасадов, угрюмые хрущевки с провалами охраняемых автомобильных стоянок. Оплеванное голубями небо. Крыши с виселицами телевизионных антенн. Луповатый светофор, желто-мутный, словно глаз пораженного вирусом Боткина. Скользкая асфальтовая прямая с издевательским названием «улица Свободы». Почерневшие стенды афиш. Скучающие гоблины в ватниках, обезображенных трафаретами «коррозия металла» на спинах.На первой же остановке в автобус вваливается чем-то ошарашенная разновозрастная толпа. В процессе их бессистемных переговоров выясняется, что все эти взволнованные граждане – зрители. И объединены они коллективным просмотром художественного фильма «Брат-2», только что обрушившегося на их податливые головы с экрана местного кинотеатра «Метеор». Молодежь сыпет цитатами. Романтически настроенные девушки презрительно поглядывают на своих будничных ухажеров: куда им до Данилы Багрова… Уязвленные ухажеры хорохорятся и матом критикуют увиденное на экране. Наверняка кто-нибудь из них смастерит обрез…Автобус чуть сносит и ведет влево. Пассажиры хватаются за поручни и друг за друга. Истерично взвизгивает какая-то особо впечатлительная барышня, а неопределенно пожилого возраста отставник в болоньевой куртке и милицейских портках как-то хореографически опускается на колени Сантима. Не успев извиниться, отставник замечает водочное горлышко, предательски сверкающее в недрах сантимовского плаща… Мгновенно перевоплотившись в алкогольного страдальца на последней стадии похмельных мытарств, старичок, голосом подыхающего Вини Пуха, произносит последнюю просьбу мертвеца: «Сынок… Ты это… того… дай глотнуть… это… помру так вот…» Предполагаемые хлопоты на тему издохшего на коленях отставника никак не улыбаются Сантиму. Он извлекает бутылку и протягивает ее страждущему. Старичок ловко откусывает пробку и, приобнимая Сантима за шею, намертво присасывается к горлышку. Кадык его остается неподвижным. Дурной знак – до хуя может отпить.Остановка «Восточный мост». Безжалостно оторвав умирающего от источника жизни, Сантим и его спутник покидают автобус. Моросит липкий снегодождь.Ледяная рябь канала. Аптека. Напротив аптеки, через улицу, кривые лысые заросли с поваленным фонарным столбом. Пластмассовые станканчики. Полторы пачки дешевых сигарет. О чем говорить людям, понимающим друг друга без слов…Вот черт, неплохо он придумал…Мы уходим, чтоб никогда не возвращаться к этим, погруженным в собственную жуть, пасхальным идолам. Мы уходим с места сражения, оставив врагам свои обезображенные трупы. Нам нет до них никакого интереса. Не для того покидаем мы легализованный мир, чтобы, сгубив свои души в лабиринтах электрических каменоломен, прокрасться на цыпочках к служебному входу увеселительного райка. Нам отвратителен этот раек, отвратительны жрецы его и прислужники. Мы знаем иное.Мы – люди предчувствия.Мы обречены на тщетные поиски хотя бы пары искренних созвучий, хотя бы капли свежести в потоках всей этой выхолощенной блевотины, льющейся сквозь наши суженные вены. Мы не участвуем в придуманной войне поп-менеджеров с бытоненавистниками. Мы ищем окончательный выход из резервации духа. Мы ищем выход. И все равно бессмысленно блуждаем по бесконечным лабиринтам, не имея ни малейшего представления об их протяженности. Иногда мы нащупываем выцарапанные в шершавых стенах надписи… Так мы узнаем о погибших друзьях, прошедших здесь прежде. Мы ищем выход. И никто не может сказать с полной уверенностью, есть ли он вообще. И может быть «выход» - это всего лишь отчаянная легенда, сложенная кем-то в осознании полной безысходности…Резервация здесь.
(с)Литл

Мне по вполне определенным причинам не хотелось выкладывать этот рассказ в личном дневнике... здесь думаю он будет вполне уместен...
первая публикация http://old-gringo.livejournal.com/142415.html#cutid1

А еще нас помнят так....

... наткнулся на произведение Юрия Ощепкова "Книга о людях". Не могу удержаться от того, чтобы не выложить отрывок...

Народ потихоньку подтягивался. Хоббит радостно таскал Витку с Ощепковым за собой и знакомил с людьми. Он рассказывал им о том какие это замечательные люди, как они здорово музыку играют и вообще пел всяческие дифирамбы Витке с Ощепковым. И ещё он сказал что пусть они вписку не ищут, что ночевать они будут у него и только у него, потому что он по ним соскучился страшно, и по Свердловску тоже соскучился, да и вообще.
У каждого, к кому он их подводил, в заключении спрашивал: "А выпить у тебя есть"? И получив отрицательный ответ переключался на следующего.
Выпить не было ни у кого. В то время вообще с этим делом было довольно туго.
И вот шоу началось. Толпа расселась на полу и на фоне окна расположились молодые панки "Резервация Здесь" и стала музыка.
Это было здорово. Они действительно оказались настоящими! Кажется главного звали Сантим. Единственное что Ощепков запомнил из всего потока сознания выдаваемого им на-гора, это рефрен одной из их песен "Кто виноват что резервация здесь? Я виноват что резервация здесь, ты виноват что резервация здесь… Резервация здесь"… Сантим надрывался, честно пел, по настоящему. Полностью отдавая себя, не публике даже, а чему-то большему.
Много позже, Ощепков поймёт, что это отдача себя Богу. Что иначе нельзя, что именно так и надо петь, жить так, писать. Что это не принесёт в результате ничего кроме боли, но боль эта настоящая, такая же как и этот мир Богом созданный. И поймёт что вообще Бог, это и есть боль. Если ты понимаешь о чём я говорю.
Но поймёт это Ощепков много позже, а пока он сидел и слушал музыку, и чувствовал себя на вершине счастья - ведь это счастье - видеть и слышать настоящее, чувствовать его!
Вдруг Сантим посмотрел за спины публики, туда, где была дверь в комнату, и крикнул: "Литл, иди к нам".
Лавируя между сидящими на полу, к Сантиму пробрался невысокий жилистый, хорошо одетый человек, никоим образом не похожий на всю ту публику что была в комнате. Несоответствующий всем своим видом, тогдашнему образу музыканта. Публика разве что не заныла от восторга. "Литл, Литл"… слышались восторженные шёпотки сто всех сторон.
Ощепков недоумённо посмотрел на Хоббита.
"Так это же Литл, тот что второй вокалист "Кобы"", - пояснил Хоббит.
"Второй вокалист? - удивился Ощепков, он был прекрасно знаком с музыкантами "Кобы". - Что-то я его не припомню"…
"Так он с ними нечасто ездит, вот в Череповец ехать надо было, а он запил", - сказал Хоббит.
Ощепков познакомился с "Кобой" и Ником Рок-н-Роллом в 1990 году, на фестивале памяти Александра Башлачёва в Череповце, и о этом Хоббит знал...

Полностью текст книги
http://augusteishaija.narod.ru/ludi.htm
Там присутствует много чего интересного...

Уходили празднички (продолжение)

Литл - вместо второй части (временно)От Андрея пришло три рассказа... Тут я, наверное, должен объясниться... В курсе сложившихся у нас с ним отношений сравнительно немного людей... человек десять... не думаю, что больше... Так вот - я соверешенно спокойно общаюсь с ним... по вполне определенным причинам посредством переписки и телефонных разговоров... и мысль объясняться мне даже не пришла бы в голову, если бы не... хммм... информированость тех самых десяти человек... Бегун мне как-то говорил о моем "всепрощении"... Это - не верно... Тут совершенно другая ситуация. Нас... людей, занимавшихся одним делом... бывших крайне близки друг другу осталось крайне мало... почти никакого уже не осталось... "такие дела"... У меня нет ни желания, ни возможности разбрасываться последними... А что было... так это все было крайне давно...

Осень же, черт возьми, осень… Кислое разливное пиво с осадком, гнусные флегматичные девицы, гарь от тлеющих лиственных курганов на замусоренных газонах, декаданс и предчуствие смерти, как бесконечно бессмысленной жизни… Осень.
В одна тысяча девятьсот восемьдесят девятом году тоже была осень. Мгновенное предчувствие дождя.

На окнах полоской дрожал никчемный липкий свет, смешанный с брошенными ажурами паутин. Мы подсчитали мелочь: хватало ровно на две трехлитровые банки разливного московского пива, которое продавалось для страждущих совсем рядом, возле рыбной лавки с грандиозной вывеской «Океан»! В нескольких шагах от гостеприимного логова самого печального московского поэта Димки Файнштейна – иначе Бэрри.
Я не сказал, что было раннее утро? Так вот, было раннее утро, около семи. Пивной ларь как раз и открывался в семь ровно, чтобы наспех похмелить и привести в состояние функциональной готовности, отбывающих по своим пролетарским надобностям мрачных позднесоветских гегемонов. Мы кричаще не вписывались в гармонию оптимистического сообщества, окружившего ларек, но свои шесть литров дурно пахнущего напитка все-таки получили. На одной из банок был припечатан жирный оттиск растопыренной пятерни, оставленный неряшливой ларешницей то ли в издевку, то ли в назидание.

Странно, но в то утро ни я, ни Бэрри не страдали абстенентной меланхолией, не корчились в малодушных приступах человеконенавистничества и даже не намеревались торжественно истребить еще один бессмысленный день своей бессмысленной жизни… просто – осень. Моральный долг. Дхарма.

Такой уж неуютный напиток это московское разливное, что сразу после индивидуально испитого литра наблюдается некий духовный подъем. Кратко и обманчиво это иллюзорное вдохновение. Разум погружается в область парадоксальных изысков. Но все же происходит некий лирический позыв к расширению круга участников. Навязчивое желание мгновенно поделиться булькнувшей отрыжкой эмоции с кем-то еще, с кем-то обездоленным и одиноким… Бэрри приволок из кухни телефонный аппарат на длиннющем шнуре и набрал номер…

Было где-то возле девяти часов все того же утра. Блеклое солнце пару раз презрительно плюнуло на подоконник и надменно затекло за бетонную двеннадцатиэтажку напротив.

- Ванька не придет. – уныло сообщил Бэрри. – Не может встать.
Помолчали.
- Но у него сегодня Сантим ночевал… - не меняя интонации продолжил самый печальный московский поэт. – Он встал. И теперь направляется сюда. Кажется, вместе с ним сюда направляются два батла портвейна…

Да ведь идти-то недолго! Ванька Помидоров проживал как раз в том башенном доме, у подножия которого располагался стационарный пункт разлива мутно-прозрачного, как осеннее утро, пива. А значит, Сантим уже пересек конечную автобусную станцию и теперь движется по Алтайской улице по направлению к тридцать первому дому. Интересно, портвейн молдавский или азербайджанский?

Туркменский.
Портвейновое трио – это вам не тщедушный пивной дуэт!. Совсем иная гамма созвучий. Внутренний дансинг при внешней медитативности. Эпопея. Ибо двое пивопьющих - это не более чем частность, мало что воссоединило их на какой-то краткий миг вселенского отсчета… Так, неустойчивая наркоманда. Но трое! Трое – это уже воплощенная идея о бессмертии. Это уже начало обретения смысла, уже ансамбль, уже противоречие в единсте, уже гегельянсвто.

Истребление устойчивых ориентиров.

Да и Антанта – тройственный союз.

И потом, должны же мы были когда-нибудь познакомиться! Конечно, судьбы ковыляют на протезах наших помыслов, и еще не известно, кто кем распоряжается… Портвейн человеком или человек портвейном… Но нам суждено было встретится именно так, при посредничестве трогательного Бэрри, и именно тогда, когда все смертники считали себя бессмертными, и даже Ванька Помидоров, и даже… Все еще были живы. И если ты, читающий эти пунктирные записки, еще ни разу не смешивал пиво с туркменским портвейном – немедленно смешай! Стакан портвейна и два глубоких пивных глотка вдогонку – для пролонгации одурманивающего действия… Лирический допинг.

Осень, черт возьми, такая осень… Дневная мгла.

Как известно, изобретателем советского граненного стакана является всемирно известный автор дюралевого монумента «Рабочего и колхозницы» - скульптор Вера Мухина. Именно ей принадлежит открытие гениального промышленного нанесения граней на стеклянные изделия. На кой хуй они нужны, эти грани доподлинно не известно… Но туркменский портвейн в день нашей первой встречи мы вливали в себя именно из такой посуды. И мне казалось, что я знал Сантима всегда… Может быть даже раньше, чем я узнал самого себя. Так бывает, когда один потерявшийся в незнакомой галактике человек встречает случайно другого такого же скитальца, выпивает с ним… А потом обнаруживает себя в галерее зеркал, где одно и то же отражение, преломляясь тысячи раз, расщепляет сознание, будто приподнимая индивидуальное потешное забрало, и видит несчастный свое второе несбывшееся я.
Так вот – Сантим это все, что со мной не сбывалось. Все, чему уже не сбыться, что пропито осуждено и отнято за нежелание распорядиться… А сам я – негативное отражение Сантима, его навязчивый кошмар, искаженная явь, беда, от которой он никогда не излечится, потому что друг без друга мы не имеем смысла. Друг без друга мы преданны своим женщинам, а женщины к тому только и стремятся, чтобы хапнуть душу, как жакет на распродаже, и поскорее уволочь ее в склепик своих шифоньерных представлений о супружеском счастье…

Бесовщина.

Ха!

Проповедник британской гитарной эстетики. Я-то ожидал, что сейчас войдет некто, похожий на аптекаря Матюшку, что бродил в шестнадцатом веке по ивановской Руси и толкал протестантскую доктрину в туговосприимчивые славянские массы… Я-то думал встретить очередного рокенрольного юродивого с печатью хронического воодушевления на постной роже…

А встретил Сантима. Умного и насмешливого.

Осень, черт… На полу валялась виниловая пластинка с записью электрических госпелов в исполнении церковного хора под управлением ренегата – регента… Под управлением Кинчева, короче.

Что делают три поддатых стихотворца, обнаружив завершение алкогольных напитков… Нет. В винную лавку они отправляются позже. А сначала они судорожно ищут какой-нибудь, хотя бы самый истекший источник совместного вдохновения, какую-нибудь хуйню, магический предмет, способный зафиксировать и подтвердить спонтанно возникшие подозрения в единстве взглядов. В общем удостоверение в отсутствии каких бы то ни было взглядов вообще. Какую-нибудь духовную зубочистку найти что ли… Ведь известно, какие у поэта взгляды…
1 стакан: «Я – гений, все – говно»
2 стакан: «И я гений, и ты гений, и все вокруг гении»
3 стакан: «Все – гении, я – говно»
4 стакан: «И я говно, и ты говно, и все вокруг говно»
Сатори.
Так в книжной свале Бэрриной берложки был обнаружен чудовищного содержания манускрипт, озаглавленный «Стихи о Ленине и прочих героях Октября». За одно лишь название эта книжица должна бы занять почетное место в надгробной композиции, которую, я верю, установят благодарные ублюдки на могиле Ваньки Помидорова… И вокруг будет буйно расти лебеда… и ежевика с привкусом всеобщей гибели.

Стихи о Ленине и прочих…

Бэрри уже тогда начал осваивать художественное бренчание на ленинградской шестиструнке. Он же исполнил дебютную арию матроса Железняка: «Он шел на Адэээссууу, а выыыышел к Херсооонууу…»

Хер-сон. Ну и городишко. Бывал, бля.

Разбившись на автономные творческие единицы, мы отобрали из патетических виршей о «прочих» соответствующий настроению материал и, размягчив глотки «огурченым лосьоном» из Димкиного гигиенического ассортимента, приступили к системной репетиции. Да и чего ждать… Умирающие самцы, перед тем как сгинуть в неизвестности, стремятся в последний момент оплодотворить какую-нибудь случайно подвернувшуюся самку. Срабатывает инстинкт продолжения рода. Те же симптомы обнаруживают апокалиптические рокенролльщики. Рассматривая всякую текущую минуту, как последний миг собственной жизни, они спешно стремятся надругаться хоть над какими-нибудь общественными святынями, чтобы не предстать с опущенными гривами на том свете, где Сид и Нэнси спрашивают строго…
«Огуречный», уложившись на отлакированный пивом портвейн, подвигал на импровизации. Больше хороводно-костромские, нежели британо-трущебные. Но Бэрри был чрезвычайно оживлен. Чрезвычайно. А когда гитарист в буйстве… И тогда мы в режиме нон-стоп, при посредстве отечественного магнитофона «Электроника» воронежской сборки, записали полноценный шестидесятиминутный альбом- экспромт кондовой героики. Среди прочих шедевров врезался в подкорку душераздирающий блюз «Каховка, Каховка, родная винтовка…»

Потом была купленная в таксопарке водка, пропитый сборник киргизских сказок, был проснувшийся Ванька, утомление в метро, снова водка, уже не известно где приобретенная, была короткая драчка со скучающей урлой и какая-то жуткая амурная история в староарбатских подворотнях, при активной участии деклассированной барышни по прозвищу Маугля. Осень, черт возьми, осень…

А ты говоришь, Сантим, что не отфильтровал в памяти трагический момент нашего личного знакомства. И даже кассетка сохранилась… ага… МК-60, чуть поскрипывает. Ну время, знаешь…

Это один из трех присланных рассказов... После токого, как наберу второй - "Выступление ансамбля", выложу... Третий - "Резервация здесь" выкладывать не буду... как-то не совсем хорошо было бы мне это делать... ты уж прости, Андрей... думаю - поймешь причину...

Уходили празднички

По логике вещей я должен был бы его ненавидеть... было такое - давно... лет пять назад. Теперь же - при редких воспоминаниях - ничего кроме тупого раздражения...И то, что я пишу сейчас, по возможности, лишено каких-то негативов и "злопыхательств"... очень сумбурно...
Я понмю большинство своих занкомств, с которых начиналось бы длительное общение с людьми. С Андреем Ханжиным - не так. Не помню. Скорее всего, вызвано было это состоянием перманентного опьянения... в самом деле - не могли же мы при знакомстве ничего не выпить?.. В одной из его не шибко длительных командировок.... паузе между отсидками... до записи Никовской "Кобы" "Покойный Мень" - там в песне "Московские каникулы" Литтл басом выводит вокализы, до которых Николай Францевич не дотягивал. Там же Литтл читает последню вещь - собственно "Покойный Мень"... или мне это кажется?.. дело ведь не в этом.
Как-то очень быстро возникли многочисленные идеи музыкальных проектов. Первым и, пожалуй, главным была группа "Ультра"... помниться, Усов в "Шумела Мышь" называл это главным событием лета, но идея реализована не была.Пили много. Литтл поворовывал у друзей... поворовывал?..ха, пиздил все, что плохо лежало... у меня из дома постоянно пропадали книги, кассеты - в конце 80-х - начале 90-х бсыть с рук подобную мелочевку не представляло труд... я как-то не обижлася - пустяки все это, недостойные внимания. Как-то он спер у меня новый шампунь... зачем спрашивается...Я у него не захотел поинтересоваться, да он и не сказал бы ничего вразумительного. Наиболее хлебным местом была для Литтла квартира Усова...
Единственным совместным выступлением был концерт в каком-то хипповском сквоте, где в полуразрушенной квартире с полупровалившимся полом набилось огромное количество самого разного люда... хипии, панки, какие-то темные околобогемные личности... Помниться мы сыграли получасовой электрический сет, состоящий из трех песен. На гитаре был кажется Берри, а на барабнах... может Помидоров, а может и Паша Бородулин.... Веселье было отменное - интеллигентая хозяйка "салона" в ужасе смотрела на беснующихся исполнителей и опасалась что пол в квартире провалится окончательно...Это выступление проходило под названием "Резервация Здесь" и был первым и последним.
Собственно под названием "Ультра" мы году в 91-м выехали на фестиваль в Волгоград. Состав был смешанный - кроме нас - двух "свободных вокалистов" был Леха Плеш на басу и гитарист, чье имя в моей памяти не сохранилось... его Литтл подобрал в подземном переходе, наигрывавшего песни Цоя... был он в меру "не молод" и сильно пьющий... как и все мы...Поездке на фестиваль... где-то в конце января... предшествовала какая-то уж сильно затяжная пьянка, сопровождавшаяся не реальным безумием. Дня за три до нового года в районе Кузнецкого моста нами с Ханжиным была приобретена у бутлегеров бутылка "Столичной" на почти последние деньги и банка квашенной капусту, крайне сомнительного качества. По дороге к месту распития на "Квадрат"... для справки: скверик за памятником Долгорукому напротив Моссовета... нас остановил пожилой грузин:- Ребята, купите у меня чачу.Мы продегустировали напиток и предложили крайне сомнительный бартер - мы даем грузину нашу "Стоилчную" и пять рублей денег в обмен на 60-градусный напиток. Странно, но грузин соглсился...В Новый год Литлл приперся ко мне домой около 4 утра... жили мы сравнительно рядом - я в Строгино, а он в Тушино на улице Свободы... с ящиком алжирского вина. На вопрос - откуда, рассказал, что за час до праздинка поспорил с соседом в каком полушарии находится Куба...ящик, собственно, и был этим выигрышем. Попив у меня дома водки мы с первым метро решили выдвинуться в Тушино. Уже в подъезде Литл меня предупредил - Ксюхе... это его жена... ничего про вино не говорим. На фига нам эта кислятина? Спрячем ящик в подъезде и выпросим у нее водку, у нее есть... Мы спрятали вино в пожарный шкаф и долго изображали перед Ксюхой людей, умирающих с похмелья... она не поверила. В конце концов, эта бодяга нам надоела и Литл сказал:- Ладно, Оксан, мы тогда на лестнице покурим... Дай нам пару стаканчиков и чего-нибудь закусить.- А зачем это вам "покурить" стаканчики?- Ну... есть у нас бутылочка вина... заначка...Минут через десять Ксюха вышла на лестинцу, что бы проверить наши слова. Все было "чинно-благородно" - мы сидели на ступеньках, перед нами было пол-бутылки алжирского... мы мирно беседовали... Она успокоилась и ушла. Минут через сорок вышла проверить снова - те же пол-бутылки, только мы чуть более пьяненькие... еще через час - пол-бутылки, а мы все веселее и веселее... и так на протяжении трех часов.... до выезда в Волгоград оставалось мене двух недель...
Продолжение следует